Кто ты, Ермак Тимофеевич?

Thursday, November 20, 2014 11:32:00 AM

Глава из книги: Сонин Л. М. Тайны седого Урала / Лев Сонин. - М. : Вече, 2009. - С. 82-135.

скачать книгу можно в разделе СКАЧАТЬ КНИГИ БЕСПЛАТНО здесь

Содерж.: Строгановы. Один день Аникия Строганова. Кто ты, Ермак Тимофеевич?

УРАЛЬСКИЕ КОНКИСТАДОРЫ

Итак, в середине шестнадцатого, по рождеству Христову, века Урал и Приуралье почти полностью были присоединены к России. Свершилось событие, как вскоре же стало очевидно, великое. И не только для судеб нашей страны. Вхождение этих земель в Россию существенно сказалось и на последующей жизни многих государств.

Достаточно только представить, что сталось бы, если б московские цари напужались мощи Сибирского, Казанского, Ногайского ханств (о которой, кстати, у них были довольно преувеличенные представления), не пошли бы с ними на бескомпромиссное противоборство ратью на рать. Тогда, вернее всего, они под началом осторожных воевод посадили бы в засеки по своим восточным рубежам ратников — на подступах к Волге и Каме — с жесточайшим наказом не тревожить «могущественнейших» соседей, не гневить их попусту. И тем на долгие времена превратили бы Приуралье и Урал, восточную русскую украйну, в подобие своей южной украйны, где на обширнейших просторах ничейного Дикого поля от граничных русских городков где-то у Оки вплоть до селений причерноморских татар несколько веков властвовала разбойная вольница, грозно накатывавшая валы своих опустошительных набегов то на север, то на юг, круша и выгребая подчистую нажитое тяжелым трудом имущество у попавшихся под разор несчастливцев.

Конечно, это только один из вариантов, но весьма возможный. Но просто прихватить в результате войн какой-либо кусок территории — не значит автоматически сделать его частью другой страны. Чтобы это состоялось, чтобы часть стала неотрывным компонентом целого, необходимо их увязать, накрепко пересечь множеством связей — конечно, военных, конечно, политических, но в первую и главнейшую очередь — хозяйственных, культурных просто человеческих, и полезных, и необходимых. Сделать эти связи естественными, неразрывными, чтобы крушение их было действительно трагедией. Именно от успеха, темпа создания таких связей и зависит в конечном счете успех присоединения территории.

Налаживают связи территорий, конечно же, люди. И тем, какие они, как далеко видят, сколь глубоко мыслят, во многом, если не во всем, определялся успех и создания, и упрочения таких связей. Или — неуспех.

Естественно, многотрудную задачу — насытить «русским духом» новообретенные пространства — неуместно было бы возлагать на лихих рубак, завоевавших край. Для колонизации его нужны были люди совсем другого склада, с иным образом мыслей, иным умением, иной хваткой, наконец. Перед ними лежала обширнейшая, маловедомая страна, где только в южной части было довольно много обжитых, ухоженных мест. На всем же остальном ее необозримом пространстве — девственная суровая тайга, часто то вздыбленная крутогорьем, то прорезанная тут и там порожистыми долинами строптивых речек. И все это малообжитое пространство им предстояло обиходить, сделать не просто приемлемым, но и удобным для проживания. И не просто устроить села, города, не только распахать, засеять земли, но и отыскать в недрах их сказочные богатства. И обогатить ими и себя и страну.

Не менее важной, хотя и не всегда вполне осознаваемой первыми колонизаторами, ставилась и исполнялась другая историческая задача — делать для коренных обитателей края русское присутствие сначала хотя бы терпимым, затем — насущно потребным, и в конце концов даже животворящим для дальнейшего становления жизни всех народов присоединенных земель. Ведь поначалу неимоверные сложности, стоявшие перед людьми, решившимися поселиться и начать налаживать обычную хозяйственную жизнь в отдаленном и суровом крае, усугублялись еще и где глухим, а где и явным сопротивлением коренных жителей внедрению пришельцев. И сложности эти не облегчались тем, что отчаянные русичи селились в здешних местах с незапамятных времен, хотя, конечно, их деревни были почти незаметными в общей массе селений — небольшие вкрапления среди охотничьих и хлебопашеских хозяйств огромного разноязыкого инородческого мира. И факт, что эти русичи даже более враждебно зачастую относились к новым завоевателям — ведь именно от них, от боярской кабалы, от царевых целовальников бежали они в эти далекие украйны, становились казаками, вольными людьми. И на тебе, вновь перед ними замаячило холопство. Чему же им было радоваться!..

Как видим, добросердечных пособников у первых русских освоителей края среди местных обитателей поначалу не находилось.

Правда, была за их спиной вся мощь Московского государства, да только царь-то обретался далеко, за тридевять земель, и все время с кем-то воевал, гарнизоны его ратников в новообретенных землях были малочисленны, разрознены, разбросаны на огромных пространствах. Пока от них помощи дождешься, враги успеют и жизни лишить, и нажитое увезти.

Так что первым русским людям, рискнувшим вложить свои силы и капитал в освоение уральских земель, приходилось надеяться прежде всего на себя, на свою удачливость, сметку и напор…

В эту-то пору в приграничном крае, будто по нарочитому заказу истории, появилась целая когорта отчаянных людей, которые не только решились взвалить на себя неподъемную ношу колонизации, не только не убоялись мощи ярого противодействия своей работе, но стойко и бесстрашно поволокли свой тяжкий крест, неотступно, многими годами, во всю свою жизнь, затем передавая дело детям, внукам, и достойно завершили сей подвижнический труд, облагородив и населив некогда почти безлюдное неудобье, раскрыв его уникальные природные богатства, заставив их служить людям.

 

Строгановы

 

Место правофланговых в этой поистине железной когорте русская история по праву отводит старинной русской семье Строгановых, богатых купцов, еще в пору правления отца Ивана Грозного примерившихся к торговле, к промыслам на северо-восточных московских рубежах. Строгановы и есть те первые русские деятели, осмыслившие и всю громадную прибыльность колонизации новых земель, и всю важность этого дела для Московского государства. Неколебимо убежденные в великом смысле своих трудов, эти люди из поколения в поколение творили пути новому хозяйствованию в здешних землях и искали сбыт производимым здесь товарам. Они основывали города, села, монастыри и строили флот. Заселяли пустовавшие земли и вели тонкую и умную политику вовлечения исконных местных обитателей в свои коммерческие предприятия.

Недаром известный исследователь их деятельности Андрей Александрович Введенский написал в 1962 году: «…в русской истории в этот и последующий периоды Строгановы являли собою более не повторившийся тип и русских Фуггеров, и русских Пизарро, и Кортеса одновременно…» Поясним: Фуггеры были в XV–XVII веках крупнейшими немецкими торговцами и банкирами, в частности снабжавшими деньгами Габсбургов, за что получали право на эксплуатацию серебряных и медных рудников в Тироле и Венгрии. Пизарро (1470–1541) — один из завоевателей Панамы и Перу, разграбил и уничтожил государство инков, основал город Лиму. Кортес (1485–1547) — служащий испанской короны, руководил завоеванием Мексики, первый ее испанский управитель в 1524 году в поисках морского перехода из Тихого в Атлантический океан пересек Центральную Америку.

А. А. Введенский глубоко прав и не вполне прав. Семейству Строгановых выпало свершить на Урале и в Сибири намного больше, нежели выпало на долю современных им знаменитых испанских и португальских конкистадоров в Америке. Строгановы не только отхватили новые территории для своего государства, но и, грамотно освоив их, умело ввели в общерусский хозяйственный оборот, сделав неотъемлемыми, полноправными и, что немаловажно, процветающими частями Русского государства.

Конечно, была у них с самых первых пор козырная карта. Освоение края начато было ими с обнаружения и запуска в разработку крупнейших месторождений поваренной соли — продукта, которого на Руси тогда катастрофически не хватало. Издавна его ввозили из западных стран, и снабжение солью населения было в ту пору постоянной головной болью правителей. И вот, накопив опыт добычи соли на Усть-Вычегодском озере, Строгановы (прослышав, видно, что за сто лет до того купцы Калинниковы наткнулись на камских берегах на богатые рассолы) рискнули обратиться к Ивану IV с неслыханной для купцов просьбой — отдать им малую, «пустую» часть новообретенных уральских земель, а уж они-то расстараются, соль на всю российскую потребу добудут. И — на счастье и России и Урала — такое прошение было удовлетворено. Конечно, тут и подкуп повлиял, и лжесвидетельство «подставленного» аборигена. Но не в последнюю очередь решение такое, по мнению А. А. Введенского, было определено и тем, что царские ставленники просто были в растерянности — что же им делать с таким свалившимся на них нежданно огромным краем, который надо ведь как-то вводить под русскую юрисдикцию, благоустраивать, и прочая, и прочая. И предлог, что, мол, места здесь «пустые», незаселенные, был просто удобной ширмой для всех. Чердынские воеводы, как и столичные власти, хорошо знали, что на отведенных Строгановым землях жило местное население — аборигены края — татары и манси, и если они не облагались податями и ясаком, то были в этом виновны местные воеводы. Чердынским воеводам было удобно сбыть со своих рук громаднейшие территории, а вместе с ними и все заботы по обслуживанию беспокойного населения…

Так; Строгановы получили простор и право для приложения своих сил и сметки.

И уж развернулись…

В роду этих деятельных людей немало видных фигур. И знаменитые организаторы Ермаковых походов Максим, Семен и Никита Строгановы, и славный помощник в делах Петра I Григорий Дмитриевич Строганов, и виднейший русский политический деятель, президент Академии художеств и попечитель строительства Казанского собора в С.-Петербурге граф Александр Сергеевич Строганов, и генерал, отличившийся в Отечественную войну с французами, Павел Александрович Строганов, и генерал-губернатор Александр Григорьевич Строганов, свою громадную библиотеку завещавший Томскому университету. Но и в этом видном ряду ярко выделяется фигура основателя многих зачинаний на уральской земле Аникия Федоровича Строганова, громадное влияние которого на века сказалось в жизни и Урала, и всей страны.

Чтобы хоть отчасти представить масштаб личности и дел Аникия Федоровича Строганова (1497–1570), попытаемся восстановить хотя бы один день из прожитых им неполных восьми десятков лет чрезвычайно насыщенной жизни.

 

Один день Аникия Строганова

 

Итак, 1560-е годы, июнь. Недавно основанный Строгановым городок на Каме-реке.

На круче камского берега высится новый, споро возведенный опытными мастерами хозяйский дом. Собственно, построен не просто дом — то ли небольшой деревянный кремль, то ли основательно укрепленные огромные боярские хоромы. Осанистая двухэтажная господская домина состояла из сложной системы башенок, горниц, светелок, покоев, сеней, клетей, подклетей. Все это нагромождение помещений было тесно соединено затейливыми переходами, плотно окружено амбарами, складами, конюшнями, людскими «чюланами», пристроями для служб и охраны.

На обширном этом подворье даже ночью не стихает копошение. Бессонно постукивают колотушками сторожкие караульщики, скрипят экипажи, ржут лошади, выводимые то ли для готовящихся спозаранку отправиться в путь обозов, то ли для гонцов, которые в любой час стремглав могут сорваться с указом в любой конец обширной строгановской вотчины. А то и в Казань, Вологду, Москву, Колу на Мурмане, Бухару: что-то купить либо, напротив, придержать свой товар до настоящей цены, сменить нерадивого, наказать ослушника. Большое дело ведет Строганов.

Сам Аникий Федорович встает еще затемно. Едва проснувшись, он привычно, оборотясь к образам, осеняет себя крестным знамением, как бы благодаря строго глядящего Спасителя за то, что уберег, дал проснуться здоровым, чтобы снова послужить ему во славу, себе не без прибыли. У Аникия с Господом сызмала свои, доверительные отношения. Пожалуй, только ему до конца и поверяет он самые тайные помыслы и ему с надеждой вверяет себя и семью свою: помоги, защити. А уж во славу Божию не одну церковь Аникий поставил и поставит еще. Но допрежь чем начать обстоятельную утреннюю молитву, разговор со Спасителем, Аникий семенит, зябко переступая босыми ногами, к открытому окошку — вслушаться в шум своего подворья, уловить его ритм, настрой. Не услышав ничего, что бы нарушало привычный разнобой обыденных звуков просыпающегося хозяйства, Строганов снова обращается к образам, покряхтывая, устраивает перед ними свои, уже прихваченные старческими хворями, колени. Творя утреннюю молитву, Строганов сосредоточенно проговаривает в себе и привычное, бессчетно уже им сказанное «Отче наш, иже еси…», и горячечную просьбу-надежду, что Господь его не оставит, не откажет — «…хлеб наш насущный дашь нам днесь…» А не откажет потому, что церкви строил, и что в церкви вклады щедрые клал, и что милостыню сирым, как ни скуп, а всегда подавал, и, главное, — по слову Христову жил. Издавна Аникий в молитвах советовался с Господом, как в старину с отцом, что с юных лет воткнул его в дела свои громадные, и как бы договаривался с ним о помощи в каждом серьезном замысле. Потому в молитве Аникия Строганова не однажды просительно протягивалось:

— Господи, сбереги от лихих людей караван мой на Казань, сбереги и сохрани животы рабов твоих… Спаси и сохрани…

— Господи, не обессудь, послал людей к иноверным, не прими обидой, что якшаюсь с ними, ведь и они тобою созданы, только не просветлены еще. Помоги в трудах, Господи, всем, кто в пути, молю, помоги…

 

Окончив моление, Аникий Федорович ополаскивался и стремительно одевался. Хотя и нечасто покупал себе новое платье, но исподнее его каждое утро привычно у кровати лежало свежестиранным — чистоту блюл Строганов истово…

В горнице Строганова уже ждали на столе стакан морса и хлебная лепешка. Возле стола — ночной дежурный дьячок.

— Доброго утра, Аникий Федорович!

— Доброго, доброго, — с маху проглотив с видимым удовольствием полстакана любимого брусничного напитка, Аникий взял другою рукой лепешку, но допрежь, чем куснуть, спросил привычно:

— Ну, как ночь-то прошла?

— Слава Богу, хозяин. Пожаров не было, о татях тоже никто не донашивал. Гонец вот только от чердынского воеводы прискакал. В людскую отвели попотчевать. — И, помолчав немного, стесненной скороговоркой добавил: — Вот на второй варнице, сказывают, цирен прохудился, и в ночную варку соль в дырье ушла…

— Что?!

Весть была страшная. Цирен — четырехсаженная огромная квадратная жаровня, в которой шла выварка соли из рассола. Она была не просто сама по себе дорогостоящей вещью — ремонт и замена ее сейчас, в самый разворот сезона варки соли, грозили немалыми потерями.

От послемолебенного умиротворения и следа не осталось. Стакан полетел в угол.

— Сколько варей было до того в том цирене?..

— Да седьмая шла…

— Кто варь вел?

— Тимошка Лучок…

— Я в варницу пошел. А ты немедля сведай — кто циренные полосы ковал, кто цирен склепывал да чье железо на все пошло…

Уже рассвело, и весь обширный строгановский двор был заполнен людьми. Но еще издали, завидя расстроенного хозяина, челядь разбегалась, чтобы, не дай бог, не подвернуться под его горячую руку. Стремительно прошагав двор, взъяренный Строганов влетел в стоящую неподалеку варницу.

На первый взгляд все здесь было нормально. Работа шла заведенным порядком. Ярыжка вылил в ларь ведро с рассолом и, заглядывая туда, как бы раздумывал — бежать за следующим ведром или уж на две-то вари с лихвой натаскано. Под циреном в печи грудкой были сложены дрова и приготовлен запал. Возле устья печи громоздилась впрок наготовленная поленница. Повар, стоявший у печи неподвижно и молча, как раз когда вошел Строганов, широко осенил себя крестным знамением:

— Ну, пора палить.

Он уже было пригнулся, чтобы разжечь припал, как на него сзади коршуном напрыгнул хозяин. Не ждавший, естественно, такого наскока, повар выпрямился, резко развернулся.

 

Распаленный Строганов пальцами, которые от переполнившей его злобы намертво скрючило, резко рванул рубаху на широкой поварской груди. От неожиданности инстинктивно шатнувшийся повар растерянно заморгал прижженными от многих варок ресницами. Но, увидев за хозяйским плечом мелькнувшее лицо ночного приказчика, видимо, сообразил, откуда налетел на него злой ветер. Он обдернул рубаху и нарочито спокойно спросил:

— Ты че, хозяин, не с той ноги встал?..

Строганов опешил:

— Тебе что, Тимошка не передал, что цирен прохудился?!.

Повар коротко ухмыльнулся.

— Да не тек он вовсе, хозяин. Нормальный цирен-то, только один гвоздь и отскочил, ну и вытекло немного. Дырка-то всего ничего. Дак я никого не баламутил, только кликнул Семена-кузнеца. — Он укоризненно повел глазом в приказчикову сторону. — Семен вот только новый гвоздь вставил и набил полоску. А весь цирен — добрый, еще всего-то семь варей делано.

Аникий Федорович хотя и успокоился заметно, но еще дышал неровно:

— А ну, пойдем, поглядим на эту полоску.

Они вскочили в обширное чрево железной коробки, дно которой было составлено из плотно сбитых друг с другом железных полос и обрамлено тоже толстыми железными бортами. Действительно, в полосе у передней стенки цирена синевой выблескивала шляпка нового гвоздя. Полоски были старательно сбиты без просвета между ними. Аникий спрыгнул на землю, пролез под цирен и посмотрел на аккуратную заклепку снизу. Подергал ее пальцем. Пошатать пытался. Не подалась. Посопел. Все было сделано верно и надежно. А главное — дорогая вещь оказалась не ломью, а вполне исправным инструментом, пожалуй, годным еще на 15–20 варей. Он разогнулся и успокоенно коснулся поварской руки.

— Добро сделал, добро.

Он занырнул рукой в карман старенького своего кунтуша и невзначай нащупал там утреннюю лепешку, неосознанно сунутую туда при вести о беде. Достал лепешку:

— На вот те пряника мово, поешь, не серчай. Да начинай с Богом.

И отступил в сторону, давая мастеру простор.

Засуетились ярыжки, до того зачарованно наблюдавшие стычку хозяина с мастером. Повар вновь перекрестился, строго сказал:

— Благослови, Господь. — И, запалив печь, сделал туда первый под сов дров.

Пламя загудело, заплясало огоньками по заброшенным поленьям. Чуть выждав, чтобы циренное чрево прогрелось, он жестом послал ярыжек прибрать, прочистить его огромное жаркое пространство. Танцуя на раскаляющейся жаровне обутыми в деревянные постолы ногами, ярыжки споро подмели вениками из березовых прутьев сор на цирене и вывалили его. Полицы уже выкаливались. Настала пора следующей операции. Ярыжкам поднесли в кулях тесто из ржаной муки. Они брали его мелкими горстями в рот и, жуя, насыщали слюной. Только когда тесто было хорошо прослюнено, оно становилось годным для затирки им щелочек между полицами циреня и просветов возле гвоздей.

Наконец все щели промазаны, и ярыжки мигом соскочили с пышущего жаром циреня. Но не отдыхать присели, а враз дернулись к ведрам и, наполнив их в ларе с подготовленным рассолом, стали ждать команду мастера.

— Вали! — крикнул повар.

Вот рассол покрыл дно цирена, и Аникий стал внимательно всматриваться в пламя — не гаснет ли где оно, не пошаливает ли от просачивающегося раствора. Нет, все шло нормально: рассол стал закипать. Строганов повернулся и, успокоенный, вышел из варницы… Солнце уже стояло довольно высоко, и тут Аникий вспомнил, что еще с утра прискакал воеводин гонец, а он его еще не принял.

— Позови гонца в горницу, — сказал он приказчику.

А перед тем как встретить гонца, решил Строганов заглянуть в кузню, эту основу основ солеварного дела. Хотя весть о сломе циреня и оказалась малым испугом, захотелось ему проверить — всё ли там в порядке. Варка рассола требовала немалых подготовительных операций, самыми важнейшими и дорогими из них были кузнечные работы по изготовлению циреня, на что шло очень дорогое привозное железо. Цирен стоил раз в десять более, чем все остальное оборудование варницы. Надо было еще раз оценить наличный запас циренного материала да заодно и проследить, как идет у кузнецов работа: впереди весь варочный сезон, мало ли что может статься.

В кузне, как было с самого начала поставлено во всех строгановских мастерских, работа кипела безостановочно целый день. Сновали ярыжки, опоясанные длинными клеенками, подавали поднос, заготовки, оттаскивали готовые поковки. Шипела, пузыря в чане с уксусом, только что брошенная туда раскаленная железная полоса.

Аникий Федорович остановился возле одной из наковален. Плотные, плечистые, полуголые, потом лоснящиеся подмастерья и молотобойцы играючи махались пудовыми болванками. Степенные бородатые кузнецы тонко вызванивали маленькими молоточками вперебой с громовым уханьем пудовых молотов, выводя точными, расчетливыми ударами затейливую вязь из раскаленных железных полос.

— Что это? — Заинтересованный Строганов тронул сзади кузнеца за оплечье фартука. Тот не остановил работу, пока несильными последними ударами не довел остывающий металл до какой-то лишь ему видимой ровности его поверхности. Лишь потом с достоинством разогнулся и повернулся к хозяину:

— Дак, Аникий Федорович, ты же сам мне давечь указал для монастырского храма решетку изладить. Вот я, помолясь, такой узор и удумал. А втору-то половину я уж до конца отковал. Вона, в углу стоит…

— Покажь-ка, покажь.

Они подошли к узорчатой железной решетке, которая должна была встать в предалтарных вратах. В строгом и прихотливом сплетении чугунных полосок никак не ощущалось тяжести металла. Решетка казалась легкой, изящной. Строганов аж замер, восхищенный:

— Спасибо тебе. На славу постарался, мастер…

Аникий широко перекрестился:

— Угодное Богу с любовью творишь. Воздастся тебе…

Тут, оглядевшись, Аникий приметил приказчика, который в углу пересчитывал сваленные там железные греблы.

— Сколько у тебя припасов готовых для циренов?

 

Служка, видно, не нуждался в записях. Он быстро и точно назвал число готовых полиц, циренных ножек, дужек, молотов, двустенных и одностенных гвоздей, других припасов. Цифры Строганова удовлетворили. Похоже, на добрый десяток циренов припасов заготовлено. Однако не укрылось от хозяйского глаза и то, что служка вроде бы чего не договорил. Он поощрительно посмотрел на него: сказывай, мол, чего боишься…

— Что хочу сказать, хозяин. Вот припасено у нас и полиц, и грабель, и прочая, и вроде здесь все у нас ладно. Но, сам знаешь, не в одну варь ныне у нас железо идет. — Он для убедительности стал загибать пальцы. — Посельники крестьянствовать к нам едут — сечь лес, пахать, боронить, железо надо. Теперь исковой солевой промысел — это и на соляные трубы, чтоб пробить, и на обустройство их. Опять же лодьи и каменки, соль и товары возить — много строим. Везде железо надо. И почти все оно, железо-то, привозное, дорогущее.

Все, что говорил сейчас приказчик, Аникий Федорович, конечно же, знал и не раз обдумывал сам. Особенно мысли эти скреблись в нем, как приходилось платить за ох и не дешевые же карельские крицы, не стыдясь, заламывали цену и свои, и заморские гости за тамошнее железо. И уже лет с десять, как выпросил Строганов у царя дозволения искать в своих землях железные и медные руды. Даже рудовщика велел на работу зазвать. Да все как-то не получалось свое железо варить. Но и приказчик, похоже, о том же знает. К чему же он клонит?

— Чаю, хозяин, деньги-то за то железо мы зряшные платим, — выпалил приказчик, будто откровение.

«Эка новость», — ухмыльнулся про себя Аникий, но виду не подал, слушал дальше.

— Так я, хозяин, знаю, как те деньги сберечь!

— Как же, поведай…

— Сыскал я человека, татарина тутошнего, он говорит, что здесь они исстари железные крицы варили. А варили из тутошних руд!

Как ни важна была новость, но и она для Строганова не была новостью. И до него такие слухи доходили. Только звон-то звоном, а вот где колокол бьет?

— Я и подумал, хозяин, — как бы прочитав Аникиевы мысли, продолжил приказчик, — молоть-то языком они все горазды, да все ли знают, о чем молотят? Решил я свести с тем татарином дружбу. В дом звал, медом угощал. И как недавно сено косить место искать поехал, того татарина и зазвал с собой. Так он меня к такому месту и отвел. И на том месте, хозяин, в траве яма есть, а вокруг ее каменье рудное набросано. Вроде и впрямь кто-то копался.

Строганов сосредоточенно обдумывал услышанное. В общем-то на такие закопушки и раньше его людишки натыкались, но почти все оказались мелконькими, руда была вся уже выбрана. Но все равно находка стоила проверки, и послать туда рудовщика следовало. И приказчика тоже следовало отличить. О хозяйском добре радение поимел, да и сметлив, умеет к местным татарам подходец находить. Но хоть и эта весть может оказаться без большой прибыли, пускать ее дальше не следовало. До руды здесь много охотников.

— Вот что, — Аникий произнес, строго и четко выговаривая слова, но так, чтобы слышал их только приказчик. — Ты мне сказал — и забудь. И татарин твой чтоб забыл. А если не забудет, то твое дело — чтоб о том более никто не узнал. Все понял ли?!

— Понял, батюшка!

— Теперь вот что. Скоро Яков в Москву поедет. Там он будет высматривать нужных нам людишек. Поедешь с ним. Поищешь рудовщика толкового… И вот еще. Я сейчас с Григорием собрался до обеда поглядеть на место, что он приметил. Говорит, добрая соль там будет. Посмотрю, может, и впрямь там трубу заложить можно. Потом поеду на пристань — гляну, как новые лодьи освящать будут. Если узнаю, какая нужда в железных поделках у Григория и на пристани будет, тебе об этом утром завтра скажу. Ты подойди перед отъездом с Яковом-то. Понятно?

— Да, батюшка…

— Вот и ладно. Однако заговорился я с тобой, гонец-то воеводин, поди, уж и заждался меня.

Гонец действительно заждался. Когда в горницу стремительно вошел Строганов, он мирно спал, развалясь на пристенной лавке, и даже слегка всхрапывал. Но от стука распахнутой и затворяемой двери проснулся и мигом вскочил и выпалил:

— Воевода Лачинов велел сказать: обедать у тебя будет!..

— И всего-то?..

Гонец несколько помешкал, а потом негромко добавил:

— К нему от царя гонец приехал с грамотой. Вот он как прочел грамоту-то, тотчас и велел мне седлать и гнать сюда.

— Добро. — Аникий достал из огромного буфета, стоявшего у стены, пузатый лафитничек с заморским вином, налил взятый там же серебряный кубок. — Вот, выпей с дороги, притомился, поди. А кубок себе оставь — от меня на память.

И тут же хлопнул в ладоши.

В дверях возник дворовый.

— Проводи гонца отдохнуть. После кликни сюда хозяйку. — И уже вдогон уходящему слуге: — Да скажи Григорию, чтобы был готов. Сейчас поедем.

Почти тотчас в комнату вошла, придерживая оборки опашника, Софья, супруга Аникия. Он подошел, ласково огладил ее плечо.

— Воевода, Софьюшка, к нам на обед жалует. Скажи дочери, чтобы за поваром проследила, ну да она знает как. А стол накроешь в большой ослюдяной горнице, где клетка проволочная попугайска. Да поставь поболе ковшей серебряных. И часы немецкого дела туда же принеси. И сама приодень, что покраше.

— Хорошо, Аникий Федорович.

Софья, вторая Аникиева жена, хозяйкой здесь стала, когда Строганову было уже под пятьдесят годков. Так и не привыкла звать его по-другому — только полностью по имени-отчеству.

— Ну а я с Григорьем поеду, пора уж.

У крыльца столпилась кучка всадников. Григорий — средний сын Аникия Федоровича — был уже в седле. Возле него пятеро казаков. Один конюх держал в поводу лошадь для хозяина, другой стоял у ее стремени и, когда Строганов подошел, привычно помог ему взгромоздиться в седло. Казаки оправили луки, сабли, колчаны. У двоих были приторочены небольшие заморские пищали.

— Далеко ли ехать, Гриша?

— Нет, версты полторы всего.

— Ну что ж, тронем, благословясь.

Аникий Федорович хорошо помнил, как на него — еще совсем несмышленыша, осьмнадцать лет едва сравнялось, суровый отец, не слушая ничьих предостережений, не колеблясь, возложил всю тяжесть ведения строгановского хозяйства в Соли-Вычегодской, очень скоро ставшего огромным, многосложным. Аникий помнил, как он поначалу совсем по-щенячьи барахтался в заливавшем его мире хлопот, как отец его жестко жучил за ошибки и в то же время постоянно поучал — не чинясь, ко всякому мастеру приглядываться, уметь уловить его умение. И перенимать лучшее. «Будешь чваниться — и сам дураком помрешь, и хозяйство в распыл уйдет», — сколько раз говаривал отец.

В той же науке сызмала держал Аника и своих сыновей. Вот Григорий — ладный соледобытчик будет. Умеет и место приискать, и трубу заложить. Но лишний раз его проверить — и делу польза, и самому сыну подмога.

Григорий тем временем принялся увлеченно рассказывать, как вышел он на знатное место.

— Надысь ездил я глухарей стрелять. Выехал на большую поляну. Вдруг лошадь моя морду вниз потянула да землю — хвать! Ну, я и оглянулся. Место низкое, болотное, почти вовсе безлесное. Я дале гляжу — а копыт-то, копыт вокруг наслежено и землица как пожевана. Я соскочил, хвать клок — и впрямь солона землица-то оказалась. Огляделся — вижу ключик небольшой. Вода-то сбегает, а по бережкам — соль белеется. Ну я и порешил: может, стоит заложить здесь трубу. Мастера с инструментом да ярыжками я еще намедни туда послал. Коли благословишь, завтра молебен отслужим и буровить там начнем. А дорогу туда пробить…

Григорий, вздрогнув, оборвал рассказ. Спокойный шум деревьев и звонкий пересвист птиц вдруг перерезал пронзительный клекотный свист. Мгновенно строгановская кавалькада оказалась окруженной десятком злобно орущих, дико визжащих людей, вооруженных кто длинным ножом, кто кистенем, кто рогатиной. Охнул казак, промедливший достать саблю — перешибленная дубиной правая рука его бессильно вытянулась вдоль тела. Зато другие не растерялись. Почти враз блеснувшие клинки стали разить во что ни попадя — руку, лицо, затянутое в шкуру тело. Григорий рванул из седельного мешка маленький заморский фузей, где у него всегда уже была вбита пуля и порох закреплен на полке. Вмиг выбил огонь — и грохнул выстрелом.

Заверещав, нападавшие так же мгновенно, как появились, отхлынули в окружавшие всадников кустарники. Под ногами разгоряченных схваткой лошадей остались два неподвижных тела, да третий, по виду татарин, зажав рассеченное плечо, стоял невдалеке, пытаясь унять обильную струю крови, хлещущую из рассеченной вены.

Еще не отошедший от запала стычки казак, шумно матерясь, занес над ним саблю.

— Уймись! — резко выкрикнул Аникий.

Казак повертел саблей, как бы раздумывая, затем нехотя вбросил ее в ножны.

— Обиходьте их, — снова скомандовал Строганов.

Казака с перешибленной рукой окружили товарищи. Оказалось — кость не перебита. Татарину же туго перемотали руку, потом, когда кровь перестала течь, примотали уже обе руки накрепко к тулову и, накинув аркан, привязали к лошади одного из казаков.

Вся схватка заняла считаные минуты.

Подобные стычки были в общем-то обыденным случаем для Строганова. На обширнейшие земли, пожалованные ему царем, никак не приходил покой. На русские городки, на села, построенные строгановскими поселенцами, то и дело наскакивали или не смирившиеся с русским приходом ватаги татарских и пермяцких князьков, или бродячие шайки, которых развелось по русским украйнам в пору бесконечных Ивановых войн великое множество. Страдали от них и большие караваны, снаряжаемые Строгановым и в Казань, и в Устюг, и в Москву, а уж нападения на небольшие группы путников были чуть ли не каждодневными.

Потому-то и на сей раз отряд почти и не обсуждал деталей стычки. Вскоре уже, молча, правда с большей долей сторожкости, продолжил свой путь.

Место, приисканное Григорием, оказалось действительно недалеко.

У костра, в который для большего дымления был набросан хвойный лапник, сидели мастер, ярыжки. Несколько поодаль держалась ватага плотников, которых, убежденный в успехе начинания, прислал сюда Григорий.

Аникий Федорович сразу приметил и бульканье ключика, и серебристые полоски соли на берегах тянущегося от него ручья. Он, опираясь на казака, сошел с лошади и, пригнувшись, выгреб из-под мха кусок красноватой глины. Поглядел на нее, лизнул. Солона. Прошел к костру и, положив в него с краю этот кусочек, присел тут же, замерев в напряженном слушании. Подсыхая, глина слабо затрещала. Осторожно, веткой, Аникий выкатил комок обсохшей, растрескавшейся глины. Подождал, давая ему остыть, и осторожно лизнул снова. Сейчас же глина, как терпкая смоляная щепочка, присосалась к языку.

Аникий выпрямился, передал комок сыну, тот тоже лизнул его и, сплюнув, удовлетворенно сказал:

— Крепко липнет, однако.

— Да, по всему видать, место благонадежное. — Аникий еще раз осмотрелся. — Ну, так и порешим: отслужить завтра молебен — и начинай с Богом…

Еще с утра надумал Аникий Федорович заглянуть на пристань, где строились лодьи для караванов с солью и другими товарами. По несколько в месяц посылал их Строганов на ярмарки и в Москву. Надобность заглянуть туда определялась еще и тем, что кроме обычных шитиков и дощаников хозяин весной повелел заложить два корабля, годных для плавания по морю. Строили корабли шведские мастера, нанятые специально для этой цели. Планы Аникий с этими кораблями связывал большие. Еще когда он хозяйствовал в Соли-Вычегодской, один помор, много плававший и по Печоре, и по Студеному морю, рассказал ему, что если плыть от устья Печоры на полночь, то приплывешь к большой земле, стоящей в Студеном море-окияне. И чего только там нет: и птица непуганая, и живность всякая — медведи, волки, песцы. А уж моржей, китов, нерпы — и вовсе несчетно. Аникий знал цены южных базаров на моржовые бивни и шкуры северных зверей. Давно затевал он поехать туда и, как бы для того, чтобы не забылась эта задумка, повелел в своей горенке настлать ковры из шкур белых медведей. И, никому никогда не проговариваясь, таил еще одно, что сказал ему тогда спьяну бывалый помор: мол, в земле той серебра в ведомых ему местах немало накопать можно…

К берегу Яйвы, где ставились строгановские суда, доехали скоро. На верфи, как и на всех строгановских заведениях, шла обычная, не крикливая, но очень спорая работа. Строганов, несмотря на отдаленность и малонаселенность своих владений, сбирал сюда мастеров со всей России и даже из-за ее рубежей. Кого выкупал из долговых ям, кого отбирал из пленных, но мастеров во все дела принимал отменных, ими дорожил и щедро их одаривал. И они дорожили работой на такого тороватого хозяина. Известно немало, как бы сейчас сказали, трудовых династий приказчиков, кузнецов, солеваров, поколение за поколением трудившихся в строгановских заведениях…

Строганов, остановив лошадь на взгорке, взглядом охватил всю панораму пристани. У трех только что отстроенных дощаников ладили мостки для совершения обряда окрещения судов. Священник из Романовской церкви уже стоял тут же и обстоятельно наставлял служек, кому и как держать икону, хоругвь, крест, как ходить с ними.

Дощаники строились подолгу — по году и более. Две сотни человек все это время безотрывно трудились над этим. Лес заготовляли строевой, доски с него топорами творили (работа эта была огромная — топором из дерева хорошо если две добрых доски выходило, а то и вовсе одна, так что на постройку лодьи топорами вытесывали доски из четырех почти тысяч строевых деревьев), остов ладили, досками его обшивали.

Потому на освящение лодей все пришли принаряженные, многие с женами, ребятишками.

 

Три мастера, главные именинники, казалось, и не готовились к торжеству. Они тесной кучкой стояли несколько поодаль и внимательно смотрели, как шведские корабелы копошились на высоких мостках, крепя сложной вязью перемычек крутобокие стропила.

Аникий подъехал; один из мастеров подошел к нему, помог сойти с лошади.

— Здорово, мастера! С праздником вас, с освящением трудов ваших! — Хозяин широко, с чувством перекрестился. — Ну, пойдем посмотрим, как работа удалась.

Дощаники слабо покачивались на волне, поскрипывали, свежеоструганые доски тут и там поблескивали янтарными смоляными каплями. Строгая шестиугольная форма лодей нигде не нарушалась неряшливым выступом, деревянные связи были тщательно сравнены заподлицо, а кое-где и выстраивали ладный фигурный узор.

— А и впрямь хороши. Молодцы, постарались, не забуду.

Тем временем все приготовления к молебну были закончены. Аникий Федорович подошел к священнику, склонился к его руке:

— Благослови, батюшка…

Тот степенно подставил руку, другою перекрестил склоненную Аникину голову. Строганов выпрямился, кашлянув, сказал попу:

— Начинайте, с Богом.

И, встав во главе процессии вместе с сыном и священником, совершил обход судов, окропление их…

По окончании молебна Строганов быстрым шагом направился к большой толпе людей в латаной, истрепанной одежде. То были судовые ярыжки, которых подобрали себе в команды три старых строгановских кормщика, стоявших тут же.

— Здорово, ребята! — приветствовал их Аникий. — Смотри, какие ладные дощаники вам сготовили.

— На спуске-то они все ладные, а вот ужо на мель напорются, там и поглядим — с хмурой улыбкой сказал широкоскулый кормщик.

— Ладно, не каркай, не порти праздник… Договор-то сладили?

Тут же, как из-под земли, из-за Аникиева плеча протиснулся вперед приказчик, ведавший заключением наемных документов.

— Вот, хозяин, все как обычно. Дощаники они зачнут снаряжать до Нижнего Новгорода. Каждый дощаник возьмет по 40 тыщ пудов соли, ярыжки соль погрузят. На бечевую тягу и погрузку людей довольно. Кормщики после выгрузки за всё получат по семь рублев, ярыжки по три рубли. Ежели за путь боле трех мелей случится и через них соль перетаскивать — дополнительно по десять алтын за сто кулей будет плачено…

— Довольны ли?

Ярыжки о чем-то заворчали, толпа подалась, окружила Строганова с приказчиком:

— Ты скажи ему, чтоб задаток дал! Чем харчиться-то будем?!

Приказчик быстро шепнул хозяину:

— О прошлый год Ярема-кормщик запьянствовал, на мель сев, сорок шесть кулей при переносе в паузки утопили, до сих пор недоимку с него не выправили…

— Дак ты с Яремой и считайся! Нас-то почто голодными послать хочешь! Не пойдем! — Толпа уже не просто роптала, ярилась.

— Тихо! — крикнул Аникий. — Не гомони все разом. А ты, — повернулся к приказчику, — не возьмешь правеж с Яремы, с тебя взыщу: не потакай! Этим же задаток выдай — они-то перед тобой не винились. Кормщикам выдай по два рубля, ярыгам — по шесть гривен.

— Спасибо, хозяин, — в пояс поклонился кормщик. Отслужим тебе, не сумлевайся…

Отойдя уже достаточно от толпы, Аникий Федорович сказал сыну:

— Менять этого приказчика придется. Менять… Не понимает он в деле главного. Ведь повезут они сотни тыщ пудов соли! А из-за копейки какой озлобятся да повредят на тыщу рублей. Нет, не умеет беречь добро по-настоящему. Надо сменить. Завтра же присмотри, и поутру об этом поговорим…

В Соль-Камескую Строгановы вернулись, чуть припоздав к обеденному часу. По двору уже водили выпряженных воеводских коней, его колымагу откатили в задний двор. Сам воевода стоял посреди горницы, восхищенно осматривая убранство нарядно украшенной комнаты. По сторонам во всю длину были размещены деревянные лавки с затейливой резьбой изголовий. Массивный стол с мореной дубовой столешницей был уставлен итальянского стекла бокалами, медными блюдами, серебряными кубками. Массивные немецкие песочные часы возвышались в другом углу. В красном углу в резном, кипрского дерева, киоте, в богатых золотых и серебряных окладах сияли десятка два икон. Перед каждой теплилась лампадка.

— Здоров, боярин! — Аникий шагнул в горницу, широко расставленными руками, всем улыбающимся лицом изображая великую радость принять важного гостя.

— Здоров и ты, свет Аникий! — чуть запнувшись, ответил боярин. Заминка его была понятна. Назвать хозяина как равного спесь боярская не давала, но роскошь, им увиденная, какую не в каждом княжеском дворе московском найдешь, не позволяла эту спесь выказывать. И вот он и выбрал такую форму приветствия.

— Прости, припоздал немного. Чать, изголодал совсем? Сейчас велю хозяйке стол собирать…

— Погоди со столом. Наперед надо дело обговорить.

— Обождут дела.

— Нет, не обождут, — негромко, но веско сказал Лачинов.

Аникий, кажется, ни в чем не изменил приветливости позы и лица, только внутренне напрягся. Да, видно, впрямь в царевой грамоте чердынскому воеводе была на него нешуточная вина возведена. Иначе не всполошился бы так воевода, не стал бы сам поспешать сюда.

В горницу вошла Софья, но не успела она и слова сказать, как по мгновенно брошенному взгляду мужа поняла, что ей здесь сейчас не место, и покорно вышла, притворив неслышно дверь.

Воевода грузно присел на лавку.

— Тебе государь сколько селитры позволил изделать?

«Вот оно что», — вздрогнул про себя Строганов. И сразу в голове метнулось гневное: «Кто донес? Что за ворога пригрел я у себя? Ведь все делалось тайно. Знали только ближайшие. Кто вынес тайну?» Аникий ведал доподлинно — никому Иван Васильевич Грозный не позволит нарушать свою монопольную власть на выдел оружия и огненного припаса. Ослушники лишались и нажитого, и головы.

— Тридцать тыщ пудов, — гнул свое воевода — А намедни до государя дошло, что твой Григорий выгнал вдвое больше. Государь велел мне, ни часу не медля, это дело разобрать.

«Что еще узнал царь?» — мучился в догадках Строганов. Но лицо его ничуть не отражало его дум. Оно тотчас приняло облик облыжно охаянного:

— Не грешен, воевода, поклеп это… Как указано государем, столь и выделано. Пуд в пуд.

— А вот дворовой князя Юрия Ивановича Токмакова посчитал, как те бочонки грузили с селитрой-то. Он под присягой твердит, что вдвое против дозволенного сделано.

У Строганова отлегло от сердца: хоть не от своих порча пошла! «Ишь, князюшка, потеснил я тебя на солях вычегодских, не дал скупить добрые участки рассольные, так ты вот как отомстить затеял». Но лицо сделал обиженное:

— Да врет тот челядинец. Князь-то мой давний недруг. Вот и нашел случай царю обо мне худое слово шепнуть…

— Чем же докажешь?

— Книги показать могу — все до пуда записано.

— Ну в книгах-то, известно, как написать, так и подчистить можно.

— Окстись, батюшка. Да нешто такое можно? Если у купца в книгах нет порядка, то и в делах его нет. Быстро все добро упустит. Ну уж как книгам не веришь, то, пожалуй, сведу в подклеть, где все эти бочонки свалены. Сам там и сочти.

Строганов знал, что говорил. В подклети лежали именно те разрешенные пуды, бочонок в бочонок. Другой погреб, где лежало еще столько же, был схоронен надежно, и добраться туда воеводским людям не удастся. Так что предложенный им выход был беспроигрышным. Он давал чердынскому воеводе возможность лично «проверить» выполнение Строгановым царской грамоты…

Доверенный слуга Лачинова доложил: в подклети селитры ровно сколь дозволено, а сверх того нигде в подворье не обнаружено.

Лачинов понимал, конечно, что дыма без огня не бывает, и не такой уж простак Аникий Строганов, чтоб под дозволенное да не наварить еще столь нужного и дорогого припаса. Да выгоды-то ссориться со Строгановым нет. Уж он всяко вывернется, а каково потом воеводе с таким врагом? Ладно уж. Да и просто приятен ему был Аникий Строганов и уменьем встретить, и обхождением.

После обильного обеда воевода с видимым удовольствием прошелся по брошенной на пол шкуре белого медведя. Аникий заметил, как любовно погрузил тот носок сафьянового сапога в длинные густые шерстины. И тут же Строганов дал знак приказчику. Когда воевода уезжал, в тороках его колымаги плавно покачивалась тщательно упакованная в дерюжки огромная медвежья шкура.

Как знать, не от этого ли посещения завертелась в головах обоих сильных и влиятельных людей мысль сблизиться, та мысль, что вскоре проросла браком младшего сына Аникия и сестры Лачинова?

Проводив гостя, Строганов, по обыкновению, прошелся по двору. Зашел в счетную палату, посмотрел, как казначей упаковывал очередной мех с сотней рублей, наклеивал на нем бирку со своим именем. Заглянул в мастерскую, где два мастера-серебряника по его указу из полученного серебра учились выделывать блюда и кубки по бухарскому образцу. Подошел к одному, взял почти готовую его поделку, поглядел на стоящий рядом бухарский кубок. Пожалуй, рисунок-то сходен, только насечка была местами грубовата. Но, подумал, еще два-три блюда, и будут делать — не отличишь. Эх, кабы не обманул помор, да сыскать в Студеном море тот остров с серебром…

Зашел в следующую — иконописную мастерскую. Иконописная была его гордостью. Создав ее, чтобы снабдить иконами многочисленные церкви, утверждаемые им в устраиваемых в новом краю селах, и дать хотя бы по одному образу каждому христианскому дому, Аникий и здесь решил добиться возможно высшего качества исполнения иконного письма. Глубоко верующий сам, он полагал, что даже просто созерцание чистой, талантливой рукой выписанных святых ликов убережет людей от ненужной, постыдной, мелкой греховности. И денег не жалел, чтобы привлечь в свою мастерскую способных мастеров. Вот Истома Савин, способнейший рисовальщик. Из-под его руки выходили столь благолепно-чистые лики святых, что при взгляде на них у Строганова всегда слеза туманила взор и хотелось уйти от всей этой суеты всегдашней и тихо молиться, глядя на них, просить смиренно о прощении за несчетные грехи свои, за помыслы греховные, за ложь, которую вынужден каждый день творить в своем сложном торговом деле…

Взгляд Аникия Федоровича задержался на незнакомом человеке в монашеской одежде, который, склонившись у окна, острой иглой уверенно наносил на левкас контур святого семейства.

— Кто это? — спросил тихо у приказчика мастерской.

— Монах-расстрига. Вчерась только к нам прибежал. Решил испытать. С хорошей рукой иконописец. Из Сергиева посада.

— За что расстригли?

— Пьет неумеренно. А мастер, по всему видать, отменный.

— Тогда вот что. Ты ему денег дай, сколь попросит, дай. Да чулан в людской отведи сухой. Пусть поробит.

— Исполню, хозяин. — Приказчик согнулся в глубоком поклоне, не столь из почтения, сколько чтобы скрыть скривившую его губы ухмылку. Ай, хитер Аника Строганов! Дать денег пьющему человеку в долг да вволю — он тут же их и пропьет. А пропьет — уже и в кабале. А там — куда уж от нас денется… Хитер хозяин.

А Строганов уже рассматривал иконы, подготовленные к отправке в основанный им Пыскорский монастырь. Он с самого начала распорядился, чтобы венец Богородицы был обрамлен жемчугом. Но на двух иконах жемчуга не было.

— Почему здесь жемчуг не выложен?

— Не хватило, хозяин. Вместо ста сорока горошин жемчужник выдал только сто.

— Позови его сюда.

Слуга поспешно бросился вон. Но приказчик, отвечавший за работы на жемчужных промыслах Строгановых, оказался в отъезде — срочно выехал за очередной партией жемчуга, который строгановские ловцы выковыривали из специально разводимых раковин на заводи в реке Иксе, в четырех верстах от Сольвычегодска.

— Как вернется, поставить его на правеж. Дабы впредь знал — без запаса вести хозяйство неможно.

Аникий Федорович, осердясь, не сдерживался, и кто в такой момент под горячую руку попадал, мог и батогов получить, и просто кулака хозяйского отведать. Потому в мастерской все притихли и низко склонились над работой.

— Ишь, варнак, — уже отходя, проворчал Строганов, но тут же распорядился: — Надо еще проверить — не своровал ли! Ну погоди, коль счета не сойдутся! Сейчас же и проверить его книги!

На залитом предвечерним солнцем дворе отвлекся хозяин на мельтешение дворни, повизгивание горничных девок, выбивавших пыль из ковров, ругань поваренка, у которого собака стянула кость от разделываемой им телячьей туши. Сквозь привычный гомон подворья до слуха Аникия Федоровича донесся отзвук дальнего колокольного звона. Строганов сладостно выделил в его переливах ровный басовитый голос главного колокола Пыскорского монастыря. Этот колокол, выделки именитого мастера, Аникий привез из Москвы. И сейчас, слушая его, вновь порадовался, что не пожадничал, переплатил изрядно, но перехватил у князя этого, как бишь его… И сразу, поймав себя на суетливой гордыне, зачастил мелкими крестиками: «Грешен, грешен, прости мя Господи…»

К Строганову подошел старший его сын — Яков.

— Отец, ты велел мне быть у тебя сразу после обеда…

— Да, пойдем-ка в горницу. Надо, надо поговорить.

Они прошли по длинному ряду светелок, горниц, переходов, пока не пришли в небольшую комнату в глубине дома — кабинет хозяина, куда без спросу не мог входить никто из домочадцев. Здесь даже убирали только в его присутствии.

— Садись, — указал он Якову на резную скамейку. Сам присел возле заморского стола, разделенного на десятки разной величины ящичков, полочек, ниш.

— Ты собрался уже?

— Да, отец, сундучок собран, подарки дьякам и приказным по твоему списку уложены. Иконы боярину укладены в плетенку, а ширинки персидские, шитые золотом, для государя, соболя ему же повезут в возке. На охрану поклажи взял еще десять казаков с фузеями.

— Ты, Яков, вот что, — заговорил Аникий Федорович, поначалу замедленно произнося слова, видно в последний раз раздумывая, стоит или нет завести сейчас этот разговор, поведать сыну сокровенную свою думу. Видимо, порешив, что стоит, он продолжил уже уверенно: — Ты ведь знаешь, посылал я верных людей на Камень к тамошним татарам. Велел им разведать — как живут, что имеют, так ли богаты их места пушным зверем, рыбой, можно ли пашни заводить. Вызнать, что еще там хорошего есть. Потом и за Камень я людей с тем же посылал. Полмесяца назад пришли оттедова людишки-то мои. Все те места осмотрели. И сказывают — благодатнейшие края, привольные, красивые. И все там изобильно. Вот соболя ты царю везешь. Лучше этих соболей я не видывал. Они их оттель принесли. И как взяли-то: татары с большой охотой выменивали шкурки на всякие мелкие железные поделки, бусы, кольца. В местах тех не только зверя и птицы в изобилии. Там и хлеб растить можно. А на Камне, сказывают, татары и железо, и серебро копают… Так вот, надумал я те земли к нашим пристегнуть.

 

Аникий бросил быстрый взгляд на сына — как он принимает сказанное. Яков сидел недвижно, только в частом помаргивании век выказывалась работа его мысли.

— Так что ты там по приказам-то государевым походи да разузнай, есть ли на пустые те места охотники ими владеть. Может, из ближних бояр кто, из князей. Но пока доброго о тех местах не говори. Пустые, мол, а боле, мол, ничего не знаю…

Аникий примолк, выжидая, спросит ли чего Яков. Тот молчал. Тогда Аникий перешел к другому вопросу.

— Еще тебе есть важная работа. Государь в Ливонии, сказывают, навоевал много пленных. Мне он как-то пообещал для заселения нашей земли из тюрем московских тех пленных отпустить. Ты по тем тюрьмам походи, присмотрись. Нам не всякая сволочь нужна. Кто корабли строить и водить искусны, кто лекарить может, дома, заводы ставить, рудовщики, по ремеслу мастера. Но коль скоро нужного человека присмотришь, не жалей денег, коли придется на выкуп пойти. Помни — умелый человек себя завсегда окупит.

И еще. Намедни в кузне приказчик мне толковым показался. Ты его с собой прихвати в Москву-то, на этом деле испытай: как человека видит, как мастерство отличает… Вот и все, пожалуй. Все ли понятно тебе, что сделать надоть?

Аникий смотрел на сына, на напряженное лицо его, и теплая волна отцовской гордости прогрела ему душу. Яков не бросился сразу ни с заверениями, ни с вопросами. Он, видимо, еще раз примеривал заданную работу и тут же оценивал, всем ли снаряжен, чтобы ее выполнить. «Не зря я их учил, не зря, помнят науку», — подумал Аникий.

Наконец Яков прервал молчание.

— В Москву мне, отец, ехать не впервой. Дорогу в приказы знаю. И государю поклонюсь как должно. Насчет работников тоже обговорено. Кого надо, не упущу. Тогда только надо больше отсюда лошадей и возков брать. Мастеров, по всему, немало прикупим. Не пешком же им тыщу верст идтить. Опять же справу их везти, скарб какой-никакой. Возьму-ка я еще с десяток возков. Да навалю в них соли. Хоть обычно гужом соль возить невыгодно, но здесь внакладе, пожалуй, не будем. По дороге соль понемногу продадим, где подороже. А деньги на покупку лошадей и возков в Москве-то сбережем. Там-то они насколь дороже стоят.

Якову действительно не впервой было выполнять ответственные поручения отца. Он и в приказах всех дьяков нужных знал, и государю сумел приглянуться сметливой и ладной речью. Не терялся, водя караваны и к немцам, и в Бухару. Так что старый Строганов был уверен: все будет исполнено, как задумано.

— Грамоты к царю и в приказы уже написаны, возьмешь их у стряпчего в приказной.

Аникий уже готовился отпустить сына и поднял руку, чтоб перекрестить его, но поднятая рука его напряженно повисла в воздухе. В доме послышался шум, вырвались женские крики; топот бегущих ног стремительно близился к строгановскому кабинету.

— Уж не пожар ли?! Иль татары напали?!

— Нет, отец, тогда бы в набат били, что-то иное.

Наконец кто-то подбежал к двери и, что было неслыханно, без стука, спроса, зова, открыл ее. Аникий Федорович увидел задохнувшегося от бега и собственной смелости челядинца.

— Что?

— Ох, хозяин, — продохнул слуга, — беда!..

— Какая беда?!

Но челядинец только повторял побелевшими от испуга губами:

— Ой, беда, беда…

Аникий злобно толкнул его в грудь, освобождая дорогу, и стремительно выбежал в горницу. На лавке у окна лежала его жена, бледная, с закинутым лицом, видимо, в глубоком обмороке. Вокруг нее испуганно хлопотали служанки, дворовые девки.

— Яков, беги за лекарем! А вы брысь отседа, чего раскудахтались!.. Аришка, расстегни ей ворот-то, расстегни!

Прибежал лекарь-немец, на ходу еще расстегивая свою большую кожаную сумку. Выхватил из нее какую-то склянку, поднес к носу лежащей женщины. Софья слабо шевельнулась, открыла глаза, некоторое время как бы определялась, где она, и тут увидела склоненное к ней лицо мужа. Глаза ее вмиг налились слезами.

— Доченька-то наша…

Успокоившийся было Аникий вновь напрягся.

— Ас ней-то что?

— Сбежала она! — всхлипнув, в голос заревела Софья.

— Куда?.. С кем?.. — Но от голосившей жены он уже ничего более добиться не смог.

Из толпы дворовых девушек высунулось веснушчатое личико:

— Так к казаку своему!

— К какому казаку, что ты мелешь?

— Дык известно к какому. Что весной с Волги пришел. У него еще и сабля такая узорная, и шапка. — Под свирепым взглядом хозяина девчушка смешалась, задвинулась за чьи-то спины и уже из-за них закончила: — И волос кудрявый.

— Ой, лихо! — всхлипывала опамятовшаяся Софья. — После обеда-то она и говорит; пойду, мол, прилягу, матушка. А погодя немного летник для нее новый принесли, пуговки серебряные метить. Я и вели ее крикнуть. А ее — ее и нету… Девка-то говорит, собрала она узелок — и в окошко.

Наконец поняв, что к чему, Аникий быстро разобрался, кто видел последним дочь, куда она шла, и тотчас выслал десяток верховых вдогон.

Не прошло и получаса, как с караульной башни крикнули:

— Вона, вертаются! И девку везут!

Строганов рванулся на вышку. Действительно, через луки передних всадников были переброшены связанные два человека. Аникий сбежал с вышки и скорым шагом направился к верховым. Те перешли на шаг и уже тихо подъехали к хозяину, застывшему у крутого поворота дороги на обрыве обегающей двор реки. Скрученных беглецов поставили перед ним. Проминая руки, ища им положения, чтоб не так давили ремни вязки, они молча стояли, выпрямившись во весь рост. Девушка была тиха, спокойна, с лица ее постепенно отливала краснота, которой оно налилось, пока их везли. Казак, видно, отчаянно оборонялся. В рванинах его одежды видны были кровавые ссадины. Кровь сочилась и из уха… Все стояли молча. Только один из спешившихся слуг сказал негромко:

— Недалече совсем и ушли-то. С версту, не боле…

Строганов стоял, тоже не шевелясь, высокий, сухой, сутулый. Изрубленное глубокими морщинами лицо его посерело. Под глубокими западинами щек взбугрились холмики желваков. Тихо стояли слуги. Безмолвствовала и толпа дворовых, вышедших вслед за Аникием. Молчала и мать, боясь даже всхлипнуть, и только тонкие струйки слез неостановимо стекали с ее щек.

— Так вот кого ты выбрала, дочь, — неожиданно тихо не выговорил — просипел Строганов.

Та подняла голову, видно, не в мать, в отца сильная духом, не страшась, встретила буровящий взгляд его:

— Да уж не твой телок боярский.

Аникий не шатнулся, так же тихо ответил:

— Что ж ты мне не сказала? Не неволили ведь. Могла бы любого выбрать…

— Как же, любого. Любого, кого ты укажешь… А мне вот его надо, — сил у девушки, видно, уже не оставалось, и только строгановская гордыня заставляла ее твердо выговаривать слова.

— Да ведь голь он, казак перекатный, бродяга бесштанный!..

— Я и знала, что не благословишь, — дочь вздохнула и добавила: — А без него нету мне жизни…

— Родителей не почитаешь! Бога гневишь! Поди, еще и выблядка в подоле принесешь?!

Дочь не ответила, только побледневшее лицо ее слабо покраснело.

— А-а-а! — вдруг бешено закричал Строганов. — Ты… ты!..

Неожиданно шагнул к дочери, крепко рванув за ремни, с невесть откуда появившейся силой взметнул ее над головой — и швырнул под обрыв в самую середь темневшего там омута. Раздался негромкий шлепок тела о воду, всплеснулись брызги. Булькнули несколько больших пузырей, потом еще несколько, поменьше. И наконец вода успокоилась.

Потрясенная толпа, не шевелясь, смотрела, как Строганов, бешено озираясь, затряс руками, потом зачем-то потер их одну о другую и, будто отирая, несколько раз с силой провел ими по груди. Потом повернулся и, покачиваясь, как невидящий, побрел к дому. Толпа расступилась. Возле без звука свалившейся матери захлопотали девки.

Аникий прошел к себе.

Весь обширный двор притих…

Уже солнце садилось за сумрачные ельники, окружавшие город, уже и ужин был подан дворне, а Строганов все не появлялся из своего покоя, и в доме все так же стояла тяжелая тишина, которую не нарушала даже неслышная беготня дворовых, отхаживающих Софью.

И лишь когда ночные караульщики, постукивая колотушками, принялись обходить подворье, боясь нарушить заведенный хозяином порядок, «большой дьячок», главноуправляющий хозяйством Строгановых, принес, в час, уже десятилетиями установленный, показать Аникию книги с итогами дневных дел. Боязливо поскребся в дверь.

— Входи, — тихо донеслось из покоя.

Опасливо пригибая большую лысую голову, дьяк осторожно втискивался в дверь, пытаясь еще на пороге уловить настроение хозяина.

— А, это ты… — Аникий сидел у стола. Тело его было плотно вжато в стул. Руки обвисли. Голова запрокинута на резное изголовье.

— Все книги принес?.. Начни с казначейских счетов, — так же тихо приказал Строганов.

— Сегодня запечатано семнадцать мехов по сто рублей…

— Почто много так, вчерась говорили о тринадцати?

— Таможню обошли маненько, Аникий Федорович, — мелко подхихикивая, сказал управитель.

— А воевода не взъярится?

— До него не дойдет, целовальнику мы пудовик соли свалили.

— Сколь сварено всего за день?

— На здешних пяти варницах 100 пудов, да еще на вычегодских столь же…

— Значит, за год у нас будет…

— 6000 пудов, — быстро подсказал дьячок.

— Это что же, почти вдвое больше, чем все остальные наши соседи здешние варят?

— Истинно так, хозяин!.. Так что на всех рынках уже наша цена устраивается. Почти все мелкие хозяева нам свои варницы продали. Только Бутусовы еще держатся да Гогунины.

— Ну, и этих черед станет, — вымученно усмехнулся Строганов.

Заведенный порядок подведения итогов дня втянул его в свой круг и отвлек от всего остального.

Он быстро проверил счета по основным отраслям своего хозяйства: и ростовщические записи, и приход-расход пушнины, попрекнул уменьшением выделки кож, указал сократить расход на содержание дворни — в постные дни чтобы только постное было. Мало что в дворовых его служащих много было и поляков, и немцев, и англичан, которым православные дни не указ.

— Да, Василий, сведай-ка по писцовым вотчинным книгам, где точно наша земля на полудень по Чусовой кончается. Григорий сказывал, что от охотников сведал, там где-то земля есть, что звери жуют. Наверное, соляное место, так надо, чтобы оно наше было.

— Будет, хозяин, не сомневайся, будет.

— Ну, иди с Богом.

Короткое летнее северное затемье опустилось над Солью-Камской, Орлом-городком (Кергеданом), Камгортом — ставленными Аникием городами. Притихло и большое строгановское подворье. Спали холопы, иконописцы, кузнецы. Спала напичканная лекарем заморскими снадобьями несчастная жена Аникиева.

И только сам хозяин, распластанный, руки крестом, лежал в молельной своей комнате перед резным кипрским киотом и, беззвучно шевеля губами, пытался поведать что-то такое, что мог знать только он и Бог. И суровый лик Спасителя сосредоточенно и печально смотрел на распластанного человека. И в мерцании колеблющегося язычка пламени в лампадке казалось, что иногда его губы тоже шевелятся в ответ…

 

Кто ты, Ермак Тимофеевич?

 

Я вижу ошибочность некоторых сообщений в каждой летописи и ни одну не считаю вполне достоверной с первого до последнего слова. Таких летописей нет и не могло быть…

Дмитриев А. Л. К истории Сибирского вопроса // Пермский край. Пермь, 1895.

 

Одно из самых ярких событий поры начальной колонизации Урала — бесспорно, организация похода «за Камень» казачьей дружины Ермака. Похода, завершившегося сокрушительным разгромом войска сибирского царя Кучума, фактически положившего начало быстрой русской колонизации сибирских просторов по всей их протяженности — от лесистых уральских круч и до самых тихоокеанских вод.

Вот уже четыре века Ермак — повсеместно признанный национальный герой русского народа. Его деяния внесены в скрижали летописей. Огромное число историков перерыли мегатонны архивных бумаг, охотясь за малейшими упоминаниями деталей его поразительной сибирской эпопеи. Писатели, поэты на самых разных языках прославили его дела. И что, наверное, выше всего, благодарная память русских и уязвленная память татар в бесчисленных песнях, легендах закрепила за ним навечно место в пантеоне самых значительных деятелей своего времени.

До наших дней дошли несколько портретов Ермака. На них изображен плотный чернобородый, уверенный в себе человек. Отблескивающая броня доспехов. Грозное оружие в сильных руках.

На портретах он спокоен, взгляд широко посаженных глаз сосредоточен и мудр. И таинствен. И таинственность эта живописцами не придумана. Она естественна для человека, о котором написаны эвересты тонких и толстых книжек, но в которых — что больше всего и поражает читателей — более или менее соотносятся описания только последних года-двух его невероятной судьбы. Об этом писано-переписано. И пересказывать подробности громких Ермаковых походов и побед здесь неуместно. А поговорим о том, что до сих пор вызывает споры исследователей и взаимоисключающие выводы многих читателей многонациональной страны.

Да, Ермак приплыл на Иртыш — все в этом сходятся. Да, в нескольких жестоких сечах разметал Кучумовы рати. И это ни у кого сомнений не вызывает. А до того?! Откуда он взялся, этот герой? Как попал на Урал?.. Как занесло его в Сибирь?..

У историков об этом нет единого мнения. Даже в толковании имени его специалисты определяются так: «Если по мнению такого-то, то… а вот а грамоте такой-то он назван…»

Так что понятен абзац величайшего знатока русских летописей и архивов Николая Михайловича Карамзина, которым он посчитал необходимым предварить в своей «Истории государства Российского» описание Ермаковой сибирской эпопеи: «Начиная описание Ермаковых подвигов, скажем, что они, как все необыкновенное, чрезвычайное, сильно действуя на воображение людей, произвели многие басни, которые смешались в преданиях с истиною и под именем летописаний обманывали самих историков…»

Конечно же, сделать обзор всех этих «обманов» невозможно в одном очерке. Поэтому здесь мы попытаемся коснуться только нескольких аспектов освещения в летописях личности Ермака и его предсибирской жизни.

В науке бытуют сегодня четыре основные точки зрения на появление Ермака на Урале. Приведем их по хронологии появления.

1. Его привела в Сибирь неуемная страсть к прикарманиванию чужих богатств, которую он до того успешно утолял, грабя всех, кого ни попадя, на нижневолжских просторах. И где ратники Ивана Грозного так прищемили ему хвост, что он вынужден был срочно перебираться в места, более для таких дел благоприятные.

2. Его призвали защищать от набегов инородцев свои владения прикамские богатеи Строгановы.

 

3. Казачий атаман Ермак самозванно возник на строгановских землях. И они, чтобы избавиться от присутствия у себя могучей шайки разбойников и в то же время чтобы получить себе добрый навар, уговорили атамана направиться в Сибирь, где от богатств всяких у тамошних татар короба лопаются, а уж они Ермаку помогут и порохом, и едой, и проводниками.

4. Ермак Тимофеевич — один из военачальников казачьих формирований на правительственной службе, был в срочном порядке, по докладу приуральских властей, направлен с западного фронта, где он сражался с поляками, на восточные рубежи государства, где резко обострилось сопротивление местных жителей русским колонизаторам.

Первая точка зрения основана на старейшем из дошедших до нас письменных источников, описавшем Ермаковы подвиги, — так называемой Есиповской летописи. Летопись эту закончил составлять в 1636 году в Тобольске дьяк Савва Есипов. Приказал ему совершить эту работу архиепископ Тобольский Нектарий. Владыка повелел дьяку порасспросить оставшихся в живых казаков, сподвижников Ермаковых, почитать рукописи татарских летописцев и дал в пользование синодник казачьей дружины. (Синодник этот был составлен в 1622 году казаками Ермаковой дружины по просьбе предыдущего тобольского преосвященного — Киприяна, который попросил их тогда же и составить «Написание» о том, как они «приидоша в Сибирь».) По есиповским записям судя, казаки эти действительно вволю наразбойничались на волжских струях, а потом присланное царское войско заставило их искать новое место для грабежа, и они, посовещавшись, решили — давайте махнем в Сибирь, там уж московский царь нас не достанет, там уж мы вновь разгуляемся. О Строгановых Есиповская летопись совершенно не упоминает. И только в одном из ее позднейших списков глухо звучит фраза, что, мол, что-то подобное где-то записано. В общем, нападение на Сибирь казаков Ермака — их личная идея и присоединение Сибири — их личная заслуга.

Такая точка зрения устоялась. У нее были и есть сторонники среди известнейших дореволюционных и советских историков. Что ж, может, так все и было. Только уж больно похоже на рядовой былинный сюжет.

Вторую точку зрения обосновывают, прежде всего, так называемая Строгановская летопись и несколько царских грамот, тексты которых с ней согласуются. Главным моментом этой летописи является сообщение, что 6 апреля 1579 года Максим Яковлевич Строганов отправил гонца на Нижнюю Волгу к тамошним казакам, приглашая их к себе на службу и суля за то всякие блага. Опять же понуждаемые царской погоней, казаки с радостью ухватились за такое предложение и почти немедля прибыли в строгановские владения. Строгановы их приняли очень радушно, и не только приветили и кормили два года и два месяца, но, истратив на их снаряжение, по некоторым источникам, около 20 тысяч рублей (деньги очень немалые), дав им и харч на дорогу, и проводников, отправили покорять Сибирь.

Все изложенное в версии Строгановской летописи очень возможно, и ей доверились и Н. М. Карамзин, и С. М. Соловьев, и ряд других виднейших историков. И действительно, почему бы ей не верить? Строгановы действительно страдали от набегов и непокорившихся местных князьков, и воинственных сибирских мурз. И действительно у царя не хватало войск защитить надежно все свои владения. Строгановы хорошо усвоили урок 1552 года, когда жители Соликамской молили государя о помощи от осадивших город ногайских татар. Тогда в ответ на их просьбу царь прислал… складной образ Николая Чудотворца. Другого защитника он им прислать не смог.

Так что, когда сибирским царем стал Чингизид Кучум, в 1571 году написавший самому московскому царю, что, мол, больше дань ты от меня не получишь, а как жить дальше нам, сам решай — можем и воевать, можем и мирно бытовать, — Строгановы глубоко задумались о своей безопасности.

Уже в 1572 году они формируют свой казачий полк в тысячу человек, который был ими собран по разрешению царя, но, правда, тут же и отправлен по цареву указу на фронт у Оки. Тем временем Кучум продолжал нападать на строгановские владения и уже в 1573 году организовал мощную экспедицию туда. Только предельная мобилизация Строгановыми своих ратников позволила им отстоять свои городки.

Вот тогда-то и поняли окончательно Строгановы: покой на их землях настанет, только когда они утвердятся и за Камнем. Они надумали просить у царя разрешение на владение приобскими землями — и получили его в 1574 году. Так Строгановы хотели решить все свои проблемы — да еще с немалым приварком. Но для того чтобы свершить задуманное, нужны силы. И нет ничего необычного в том, что они решили позвать защитников издали. Надо помнить — в 1578 году истек двадцатилетний срок освобождения от податей, которое было даровано Строгановым и людям, что селились на их землях, в 1558 году. С 1578 года начался отток мобильных работников, особенно мужчин, которые не желали выплачивать предъявленные им налоги. С кем же Строгановым оставалось идти воевать татар?! Так что с этой стороны и историческая логика, и фактическая канва событий соотносятся.

Что же смущает несогласных с версией этой летописи? Слишком уж там выпячено строгановское участие. Вплоть до того — сколько, и как, и кому Максим дал, и как проводников подбирал, и прочее, и прочее.

Кроме того, незачем им было, по мнению некоторых, у себя держать ораву (не менее 500 человек) вооруженных бездельников целых два года. Не такие Строгановы были дураки, чтобы сначала пригласить людей, а потом придумать, чем бы их занять. Они уж, наверное, сразу бы и припас им приготовили да прикупили, чем зря два года деньги тратить на их прокорм.

Летом 1581 года на строгановские владения было совершено два очень грозных нападения пелымских князей — сначала Бегбелия, а потом Кихека. Как сообщает летопись, оба эти набега были отражены ратниками, собранными Максимом и Григорием Строгановыми. Причем второе нападение случилось день в день, когда Строгановы отпустили Ермака в Сибирь и он только-только погрузился в свои струги. Так никто за ним в погоню, чтоб помог, не послал, а сила тогда на Строгановых навалилась великая. Еле-еле отбились.

А другие факты…

К примеру, такой. Дали Ермаку проводников, которые уже через 9 дней заблудились…

В общем, довольно основательные сомнения есть в точности Строгановской летописи. Как заявил один критик ее, многое в ней было переработано «для прославления этой семьи».

 

Третья точка зрения основывается на осмыслении обеих летописей и некоторых других исторических документов.

Так, Кунгурский летописец в седьвдрм разделе утверждает, что «…а в поход Ермак, на струги дружине своей у Максима взимая с пристрастием, а не вовсе в честь или взаймы, но убити хотеша и жита его разграбить и дом его и при нем живущих разорити в конец, и приступи к Максиму гызом. Максим же увещеваше их Богом и государем, что числом их запасов дати, и о том прося у них кабалы: егда возвратитеся, на ком те припасы по цене взяты и кто отдаст точно или с лихвою? Из них же войска паче всего Иван Кольцов с есаулы крикнуша: „О мужик! не знаешь ли, ты и теперь мертв, возмем тя и расстреляем по клоку…“»

Что-то не похож этот разговор на соглашение полюбовное. Да и историк П. С. Икосов (он же был главноуправляющим имений у Строгановых и, следовательно, был знаком с их закрытыми архивами) утверждает, что нападения на строгановские земли пелымцев были спровоцированы бесчинством в тех местах Ермаковых казаков. Может, и поход-то Ермаков был начат в предзимье, 1 сентября, чтоб спровадить их поскорее. Ведь, чтобы воевать в Сибири, зима плохо годилась для конных казаков и была не совсем удобна для плавания на стругах. Уж Строгановым-то было доподлинно известно, что «в Сибирь зимним путем на конях пройти не мочно».

Так что вполне может быть и так, что сговор Строгановых с казаками был вынужденным для уральских владык и довольно немирным.

Четвертая точка зрения не так распространена. У нее очень немного сторонников. Но и она базируется на документальной основе. В 1867 году появилась на русском языке изданная переписка военачальников и Канцелярии Стефана Батория. И вот там отыскался рапорт, в котором некий пан Стравинский доносит своему королю, что под Могилевом, где польским войскам противостояли московские рати, среди военачальников русских находится «Ермак Тимофеевич, атаман казацкий».

Правда, сторонники всех предыдущих точек зрения на это сообщение накинулись дружненько. Сначала придирались к тому, что атаман не так назван, потом говорили, что донесение датировано 27 июня 1581 года, а по Строгановским летописям, 1 сентября Ермак уже отплыл от Строгановых, немыслимо, мол, перебраться в столь короткий срок на такие дали. Ну и, главное, такое понимание жизненной стези Ермака ни в какую не согласуется с летописями.

Хотя в народной фольклорной традиции хранится и такая информация: воевал, мол, Ермак Тимофеевич за царя-батюшку и когда тот Казань брал, и когда Астрахань осаживал. Да и надо было вельможам Ивана Грозного начать наконец реагировать и на мольбы о защите Строгановых, и на просьбы о помощи чердынского воеводы. Потому что Кучумовы орды стали тревожить уже всю восточную границу Московского государства…

В общем, вопрос требует дальнейшего изучения.

Так же, как и такой, правда, довольно мелкий — а как все же звать Ермака Тимофеевича?

Видимо, поначалу ничего в том имени необычного не было. Мало ли кого как зовут. Тем более, что, когда копнулись в строгановских архивах, там Ермаков оказалось всяких разных не один. Так, у младшего сына Аникия Строганова, Семена, в дворне было даже два Ермака по переписи 1583 года — Ермак Морок и Ермак-езовщик (рыбак). Но поскольку в святцах православных вроде такого имени не было, стали вспоминать, что так называют еще и котел, в котором артели еду готовят. Стало быть, до атаманства Ермак был кашеваром. Потом выяснилось, что так на Волге называют мельничный жернов. Он тогда, выходит, из мельников в разбойники подался?..

И тут обнаруживается, что подвиги Ермака в Сибири были занесены еще в одну летопись, составленную в 1760 году тобольским ямщиком Иваном Леонтьевичем Черепановым.

Черепановская летопись сразу стала сенсацией, потому что в ней впервые отыскалась — что бы вы думали? — родословная Ермака. В ней подробно расписывалось, как его дед подрабатывал извозом у муромских разбойников, за то был изловлен и посажен в тюрьму. Потом сбежал с женой и двумя детьми, которые после смерти отца нашли себе приют в строгановских вотчинах. Оказалось, что Ермак — это Василий Тимофеевич Оленин. И у него еще есть куча родных и двоюродных братьев.

Вообще, вещь достаточно невероятная. Казак — разбойник, человек, живущий фактически вне закона, вдруг во всеуслышанье объявляет о своих родственниках, ставя их тем под несомненный удар. Н. М. Карамзин эти «новости» назвал «сказкой», а историк Л. H. Майков вообще категорически заявил в 1876 году: «…летопись И. Л. Черепанова не заслуживает того, чтобы она была напечатана…»

Но неожиданно появились свидетельства, что Черепановская летопись — просто добросовестная компиляция многих источников. И один из них — «Сказание Сибирской земли» — отыскал известный уральский краевед, Александр Алексеевич Дмитриев. В этом «Сказании» сведения о Ермаке практически полностью совпадали с черепановскими.

Конечно, и на А. А. Дмитриева тоже сразу накинулись критики. Они обвинили опубликованный им текст в том, что он «…представляет неумную и подчас нелепую подделку под славянский (язык. — Л.С. )…» и что он вообще не имеет имени составителя. Однако у Дмитриева нашлись и защитники, в конце концов доказавшие, что такие же биографические данные о Ермаке впервые записаны не так уж и далеко от 1633 года.

С одной стороны, это сразу укрепило позиции Черепановской летописи. Но, с другой стороны, стали раздаваться и голоса — не слишком ли много разноречивых сведений появилось в одно и то же якобы время и в одном и том же месте. Ведь Дмитриев нашел свое «Сказание» не где-нибудь, а в Соликамском уезде.

В общем, и с вопросом имени сибирского героя тоже немалые сложности.

Кстати, хотя заслуги этого человека перед Московским государством были признаны практически сразу же — как же, сам Иван Васильевич Грозный ему шубу со своего плеча пожаловал, — то вот возведение его в ранг национального героя имело своих оппонентов.

Вопрос оказался настолько серьезным, что был даже вынесен на заседания «Исторического отделения» С.-Петербургской академии наук 3 и 6 июня 1748 года. Вот какие сведения о том заседании приводит в своей книге «Дом Строгановых в XVI–XVII веках» А. А. Введенский: «…в протоколах… отмечено, что „господин профессор Ломоносов мнит, что подлинно неизвестно, для себя ли Ермак воевал Сибирь или для всероссийского самодержца, однако сие правда, что он потом поклонился ею всероссийскому монарху. Того ради, буде оные рассуждения, которые об его делах с некоторым похулением написаны, не могут быть переменены, лучше их всех выкинуть“».

Академика смущало, что главный герой событий был разбойником. В. К. Тредьяковский, поддерживая М. В. Ломоносова, указывал: «Понеж благопристойность и некоторые политические опасности и предосторожности требуют, чтобы нечестным названием Ермака не оскорблять читателей, а особенно Российских, которые уже все к нему великую склонность имеют за учиненное им знатное и полезное дело… то… помянутые об нем описания все выключить вон, ежели поправлены и умягчены быть не могут».

Вот так-то. А вы говорите: Оруэлл, Платонов… В России причесывать историю эвон еще когда начали. Так что и всю правду о Ермаке Тимофеевиче нам еще предстоит выяснять. Но в то же время, большинство из нас, думается, сможет смириться с мыслью, что сегодня наука не знает достаточно определенно — как, когда, по чьему желанию атаман Ермак заявился на Урал. В конце концов, для потомков важнее знать не то, как он здесь появился, а то, что он здесь совершил.

Казалось бы, в этом-то все исследователи едины: совершил блистательный подвиг. Ведь, как выразился Николай Михайлович Карамзин, «…ни современники, ни потомство не думали отнимать у Ермака полной чести сего завоевания, величая доблесть его не только в летописаниях, но и в святых храмах, где мы еще и ныне торжественно молимся за него…»

Молимся, естественно, в русских православных храмах.

Но ведь там молятся далеко не все.

О чем, к примеру, свидетельствует письмо, опубликованное в журнале «Родина» (№ 5 за 1990 год, с. 75). Автор письма М. Х. Халитов к «…личности человека по кличке „Ермак“…» относится совсем иначе. Он считает, что пришедшие в Сибирь атаман и его казаки — просто-напросто «профессиональные убийцы», которые «…расстреливали наших предков, как диких животных, в крови потопили их сопротивление. Привыкшие убивать всякого, кто попадется, к убийствам „туземцев“… относились как к тренировкам по мишеням. И вот таких людей русская литература и русский народ в подавляющем большинстве представляют как народных героев, считая захват чужих земель и покорение других народов святым делом, подвигом. До настоящего времени я еще не встречал ни в печати, ни по радио, ни по телевидению, ни в кино ни слова осуждения злодеяниям этих так называемых „первопроходцев“ и их атамана. Не первопроходцы они, а первоубийцы…».

Вот так жестко, резко М. Х. Халитов отвергает благолепное мнение Н. М. Карамзина.

Что тут сказать? Можно просто отмахнуться от мнения Халитова, через четыре сотни лет после сибирских событий пытающегося посчитаться с обидчиком «своих предков». А можно и задуматься. И припомнить. Не он первый поднимает голос против стереотипов, устоявшихся в истории. А уж относительно качества оценок автора «Истории государства Российского» мы имеем свидетельство самого Александра Сергеевича Пушкина:

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам без всякого пристрастия

Необходимость самовластья

И прелести кнута…

Действительно, столкновение столь крайних оценок деятельности Ермакова воинства высвечивает одну весьма непростую проблему — проблему оценки русской колонизации восточных земель, а точнее — чего уж там таиться, — проблему оценки русского империализма.

У этой проблемы много аспектов.

Вот один из них. 

Почти все маститые русские историки (и в далеко минувшие дни, и во дни сегодняшние) пишут для всей нашей огромной страны «Историю» с позиций… дворовых великого князя московского. Владения которого, правда, разрослись со временем от Балтийского моря до Японского и от Черного до Белого. И стали многоязыкой, многоукладной империей. А они — историки — так и продолжают писать историю русского православного владения по канону, заведенному еще в дальней давности. Его удачно стилизовал А. С. Пушкин:

…Как ныне сбирается вещий Олег

отмстить неразумным хазарам…

Наши правители — естественно, сведущие, многомудрые правители (за некоторыми исключениями!). А вот они — всякие там хазары — в лучшем случае неразумные, темные нечестивцы.

Что — эти наши историки такие уж простаки, что не заметили превращения княжества в империю? Да нет, конечно, все это замечено и описано. Только описано с точки зрения «руководителей» этой империи, привитой и им, историкам, и большей части русского населения, которых тоже приучили считать, что христианнейшие русские правители, вдохновленные самим Господом, должны были использовать всю мощь крепнущей русской нации на приобщение «нехристей» к свету Господню. При этом как бы не замечалось, что попутно прибирались к рукам и территории этих «нехристей», что помимо их воли и желания строились там церкви и крестили «темных инородцев».

Так, во всяком случае, представлялось многим ученым. И во многих русских головах такое упрощенное понимание предназначенности Московского государства, выраженное краткой формулой «Москва — третий Рим», привилось. И этому поспособствовали и деяния Ермаковы.

Ведь, с точки зрения русского человека, победы Ермака на берегах Иртыша — не что иное, как великое свершение многовековых чаяний русского народа. Ведь Ермаку удалось блистательной победой завершить последнее действие великой исторической трагедии, начатой резней на Калке в 1223 году. Резню эту устроили нежданно свалившиеся на русские земли орды Чингисхана (тоже, кстати, создавшего всемирную империю). И вот оно, свершилось великое возмездие за более чем трехвековое пребывание в состоянии унизительного страха, жизни в ожидании каждодневно возможного опустошительного татарского нашествия. А уж когда эти нашествия свершались, пощады русским не было…

Этот страх не прошел и после Куликова поля, потому что почти сразу вслед за ним Москва была сожжена Тохтамышем. И не испарился после «стояния на Угре», потому что грозные ханства татарские продолжали окружать русские земли со всех сторон. И со всех сторон, повторим, можно было от них ждать набега, разорений, неволи, гибели. И уж как ни радовался русский народ разгрому Казанского и Астраханского ханств, как можно забыть, что стоил он многих кровавых усилий. А тут вдруг не многочисленные русские рати, а какая-то банда, шайка, безвестная до того ватага громит, да как — наголову, грознейшее и мощнейшее Сибирское ханство, рассеивает его воинство, в сотни раз большее по численности! Воинство, которым в сечах руководил прямой потомок Чингисхана Кучум. Вот тогда-то все русские поверили по-настоящему: все, татарской опасности — конец!

Как же не сохранить такой подвиг в благодарной памяти народной!

И никто русский народ за это осудить не вправе.

Так что с полным основанием Ермак Тимофеевич — национальный герой русского народа. Исполать ему!

Только не надо делать его героем всех народов империи. Не может он стать героем татарского народа, так же как трудно приучить поляков считать Суворова их национальным героем. Или Шамиля — русским.

Да, так получилось: мы — наследники создателей и жителей одной из величайших империй в мире. И не надо шарахаться от этого слова только потому, что нам еще в детских садах внушали: империалисты — это бяки. И невдомек нам было, что, назвав бывшую Российскую империю — СССР, большевики мало что изменили в империалистической сути огромной страны.

Но что же такое империализм? Н. Бердяев в «Судьбе России» предлагает такое толкование этого термина: «В истории нового человечества происходит двойственный процесс — процесс универсализации и процесс индивидуализации, объединения в большие тела и дифференциация на малые тела. Национализм есть начало индивидуализации, империализм — начало универсализации. В то же время, как национализм склонен к обособлению, империализм хочет выхода в мировую ширь… Империалистическая воля пролила много крови в человеческой истории, но за ней скрыта идея мирового единства человечества, преодолевающего всякую национальную обособленность, всякий провинционализм… И очень наивна та философия истории, которая верит, что можно предотвратить движение по этому пути мировой империалистической борьбы, которая хочет видеть в нем не трагическую судьбу всего человечества, а лишь злую волю тех или иных кланов, тех или иных правительств…»

Правда, у русского империализма, по тонкому наблюдению профессора Гарвардского университета Ричарда Пайпса, многократно повторенный историей феномен стремления многих правителей к концентрации народов и государств вокруг какого-то одного народа или государства имел еще и более «субъективные» объяснения. Определяющее из них, по Пайпсу, — бедность природы исконных русских земель. Но этот фактор многократно усиливался и завистью московских правителей к образу жизни правителей и народов окружающих стран. Ведь купцы доводили до них и нежную мягкость сибирских соболей, и красоту кубков, блюд арабского чеканного серебра, и тонкие кипрские вина, и прочая, и прочая, и прочая… И довольно простой, в военном отношении, конечно, им казалась возможность добраться посуху или водой в любой конец тогдашнего мира, где были эти богатства — в Европу, бухарские края, Сибирь и далее.

Потому-то в русской истории и столь чтимы герои-захватчики (как и в истории империалистической Испании — Кортес и Писарро, а в истории США — «пионеры» захвата у индейцев западных территорий Северной Америки).

Конечно же, это понимали и великие русские философы. Тот же Николай Бердяев констатирует: «…Человечество идет к единству через борьбу, распрю и войну. Это — печально, это может вызвать наше негодование, это — показатель большой тьмы, в которую погружены самые корни человеческой жизни, но это так…» Тем не менее он убежденно заявляет: «Но империализм с его мировыми притязаниями вовсе не означает непременно угнетение и истребление малых народностей…»

Владимир Соловьев, другой великий русский философ, как бы дополняет Бердяева: «Всякая народность имеет право жить и развивать свои силы, не нарушая таких же прав других народностей».

А уж если им довелось схлестнуться в ратоборстве, то надо помнить — после любой драки наступает мир. И снова надо жить рядом. И понимать — «…никогда нельзя сказать, что в любой борьбе один народ целиком представляет добро, а другой зло, один народ может быть лишь относительно более прав, чем другой». (Это опять Бердяев).

Вот и всё. Рецепт прост. И в нем одно из основных требований — не навязывать другим свой стиль жизни, своих богов, своих героев. Но то, что осмыслили великие русские философы, далеко не стало нормами бытия российской, а потом и советской государственности. Если многие малые народы искренне тянулись к большой, великой культуре русского народа, то государственные структуры делали все, чтобы эту культуру сделать монокультурой. Заменяли арабский алфавит кириллицей, для всех вводили один обязательный государственный язык, одних и тех же святых и героев — Владимира Святителя, Степана Разина, Павлика Морозова…

 

Думается, при всем огромном моральном и политическом значении для русских сделанного Ермаком не стоит делать его героем, скажем, татарского народа. У него есть Тохтамыш, которого тоже вовсе не обязательно чтить москвичам…

 

 

Comments

Comments are closed on this post.
ßíäåêñ.Ìåòðèêà Ðåéòèíã chaiknet.ru